Старый Арбат: место для внутренней эмиграции

30.06.2012

8 мая «Культура» показала концерт из Дома-музея Булата Окуджавы. Проведённое мероприятие призвано было напомнить о таком культурном явлении, как бардовская песня. Но напомнило о другом явлении – социальном и политическом, которое само себя гордо наименовало «арбатством». А ещё в праздники «ТВ Центр» дважды показал замечательный югославский концерт Владимира Высоцкого.Предлагаем вниманию читателей полемические заметки о феноменах «арбатства» и таганской «высоты».Никогда не любил Старый Арбат.

Здесь как-то тесно душе, в уши кричит безмолвие. Всегда возникает желание поскорее отсюда выбраться – оторваться от теней прошлого, мелькающих за спиной, и ощутить какое-то движение жизни.Совсем неслучайно это место влекло Булгакова. Здесь жил он сам. Здесь жил его Мастер. Здесь летала его Маргарита. Здесь он искал уединения и покоя, которого у него никогда не было и которого не бывает. Отсюда он шагнул в смерть.Старый Арбат, воспетый нашим телеэкраном, – идеальное место для внутренней эмиграции. Тихо, старомодно, уютно. В квадратных двориках шелестят древние липы. Сиди перед открытым окном, пей чай из старинной чашки и царапай бумагу гусиным пером. Пиши о том, что всё бренно и суетно. А лучше – и не пиши ничего. Просто предайся своей тоске. Она тебя не обманет. Она согреет душу и всё разъяснит. Она укажет, какие книги читать и какому богу молиться.Здесь невозможно представить Высоцкого с его надрывом, жаждой знать и участвовать. Не монтируется он с ветхим, покойным Арбатом. Высоцкий – с Таганки, с обветренного холма, из толчеи человеческой. А здесь территория Окуджавы, негромкого, обесточенного, ничего не ищущего и пребывающего в состоянии тихого кайфа. Здесь по соседству с «Му-му» (история обожает такие шутки) прекрасно смотрится его памятник. Он здесь уместен.Окуджава навечно застолбил Старый Арбат за собой и привязал его к своей сути. Он ввёл в оборот такое понятие, как «арбатство». Что это такое, поэт не объяснил, но это понимаешь, когда вслушиваешься в его песни и вчитываешься в его интервью. Имеются в виду духовный аристократизм, присяга культуре и глубокая человеческая порядочность.Так «арбатство» видит себя изнутри. Со стороны же оно выглядит по-другому. На «арбатстве» лежит широкая тень. Это тень самоизоляции, самолюбования и упоения своей святостью. А ещё – странной уверенности в том, что есть лишь своя правда и никакой другой. Есть только правда личности, и нет ни правды государства, ни правды истории.Вглядываясь в Старый Арбат, ты видишь не крепость духа, а щель. Уютную щель, в которую забилось очень много народу. Она расширяется и втягивает в себя, и иногда кажется, что она способна поглотить всю нашу интеллигенцию без остатка.Стремление эмигрировать на Старый Арбат ярче всего отражено в творчестве бардов. Конечно, неправильно всех мешать в одну кучу. Среди бардов были люди со сломанной судьбой, которые предъявляли счета своим мучителям. Среди них были душевные ребята, романтики. Не о них речь. Речь о тех, кто запел: «Чины, полиция, войска – какая всё это тоска!», о тех, кто начал воспевать карнавал, где можно «раз в году побыть самим собой», и стал утверждать, что «всех ждёт забвенье: трава-лебеда». То есть о тех, кто начал отстаивать право интеллигентного человека послать всё подальше и перед лицом смерти поддаться понятным желаниям. Другими словами – право забиться в щель.Барды, чьё творчество кормилось тоской, появились и стали множиться во времена оттепели. Главным был, конечно же, Окуджава. Он задал тон. Он написал гимны. Он сформулировал философию. «Возьмёмся за руки, друзья, чтоб не пропасть поодиночке!..», «Когда безумный наш султан…», «Мы крылья белые свои очистим!..»В этих словах было всё, чего так хотелось: ощущение себя частью некой праведной силы, указание на то, что власть (любая) глубоко омерзительна, и абсолютное оправдание своей социальной пассивности. Мы просто живём, ни в чём не участвуем и уже поэтому – белые и пушистые.Голос гражданской святости, понимаемой очень оригинально, крепчал и смелел, пока вдруг не зазвучал другой голос, который всех перекрыл. От голоса этого вся бардовская тусовка съёжилась и притихла, потому что в нём были энергия, надрыв, подлинность чувств, боль, смех, движение. Он напугал её своим преклонением перед подвигом павших, своей серьёзностью, своим стремлением рваться куда-то, всё видеть и знать. Ей, тусовке этой, уже становилось как-то по-особому хорошо, она уже погружалась в сладкие сны, а её вдруг грубо растолкали и дали по кумполу.Она, конечно, заявила, что любит этого человека и признаёт его дар, но на деле она его люто возненавидела. Она возненавидела его сопричастность, его неразрывность с жизнью великой страны, откуда все они тихо свинчивали – кто на Запад, а кто – на Старый Арбат. Она возненавидела его стремление сжечь себя творчеством и нежелание экономить силы и нервы. А ещё – его отзывчивость, его поиск, его патриотизм, его стремление влезать в чужую душу и шкуру, его огонь, его высокие ноты.Всё это было ей чуждо. Она уже привыкла к другой, своей интонации. К некоему ровному приятному тлению, к ощущению избранности. Она была наполнена страхом смерти и думами о себе, крохотном и несчастном. А тут – метания, созвучие жизни страны, восхождение и патетика.Когда он умер, они вздохнули с облегчением и начали потихоньку привязывать его к себе, к своей интимной арбатской ноте: «О Володе Высо-о-цком я песню пою-у-у…»При этом они не перестали его ненавидеть. Их раздражало то, что его голос хочет слышать страна, что к нему не вяжется слово «бард» и что на его фоне они выглядят дёшево. Они мечтали задвинуть Высоцкого в дальний угол. Сделать это можно было только одним способом – убить его слушателя, превратить живого, неспокойного человека в безжизненное, зевающее существо. (На днях мы увидели, как отличается живой Высоцкий из югославской хроники от «воплощения» его песен разнообразными телезвёздами!)Арбатская система ценностей, обеспечивающая душевный комфорт, оказалась востребована. Народ толпой полез в щель. Он двинул на Старый Арбат – этот сто первый километр от реальности. Многие догадались, что «арбатство, растворённое в крови» – это наркотик, вызывающий некий особенный кайф. Ширнулся этим «арбатством» – и сразу тепло разлилось по организму, прояснилось сознание, пришло счастливое спокойствие и понимание того, что истину не надо искать. Она уже найдена. Истина предельно проста – живи только личными интересами и презирай всё, что тебя потрясает, обязывает и втягивает в какой-то социальный процесс. Всё вокруг ложь и обман. Прав только ты, великий в своей отрешённости.Первое сомнение в безгрешности и высокой нравственности «арбатства» возникло, когда вышел фильм «Плюмбум» (его, увы, редко показывает ТВ). Он рассказал о мальчике, который, помогая милиции, стал упиваться властью. Авторы фильма ставили перед собой две цели. Первая: показать, что власть – это опасная штука. И вторая – пнуть Павлика Морозова, советского святого, сдавшего органам родного отца. Мальчик, предавший отца, – это маленький негодяй, из которого вырастет негодяй ужасный. Такова была главная мысль. Это был намёк на первородный грех советской цивилизации.Однако, сами того не желая, авторы ударили не по советской цивилизации, а по родному Арбату. Они показали, из какой мальчик семьи. Его папа и мама вечерами пели: «Возьмёмся за руки, друзья!..» Солировал, конечно же, папа, но и мама, и мальчик подпевали дружно и с упоением. Авторы хотели показать, что папа – прекрасный человек и то, что он промышляет браконьерством, пустяк. За эту шалость сын не должен сдавать папу в милицию.Конечно, не должен! Кто спорит? Только зритель невольно спрашивал себя: а почему папа, поющий гимн Окуджавы, позволяет себе браконьерствовать? И почему в сознании интеллигентного человека высокие принципы уживаются с преступным занятием?Возникало смутное подозрение, что не советская власть повинна в том, что герой сдал отца. Не Павлик Морозов его на это подвигнул, а нечто иное – то, что слышалось в высоконравственных песнях. Именно это «нечто» позволяло папе браконьерствовать, не ощущая уколов совести, а сыну – самоутверждаться любой ценой. Песни явно заряжали как отца, так и сына определённой жизненной философией. Они раскрепощали их, освобождая от бремени долга. Они питали их эгоизм и делали циниками.Эти страшные подозрения, которые зритель от себя гнал, вскоре нашли подтверждение в жизни. Через пять лет после выхода фильма Булат Окуджава признался в том, что «наслаждался», наблюдая по телевизору, как танки бьют по Белому дому. А ещё стыдился песни «Десятый наш десантный батальон», оправдываясь, что сочинил её под заказ.Тень, упавшая на «арбатство», стала ещё гуще, когда разразилась война – новая для нас война, информационная, с применением современных пиар-технологий. В процессе этой войны, где главную роль играл телевизор, многое разъяснилось. Стало ясно, что борьба за «либеральные ценности» – это бесстыжее прикрытие атаки на твою страну, когда под флагом свободной торговли разрушают экономику, под флагом разрядки громят армию, под флагом парламентаризма насаждают коррупцию, под флагом уважения прав личности растлевают общество, под флагом региональной самостоятельности ослабляют центральную власть, под флагом борьбы с тоталитаризмом разрывают историческое время, под флагом освобождения от идеологического рабства убивают живые смыслы.Не понять этого можно было лишь в одном случае – если ты не хотел понимать, поскольку понимание это угрожало твоей системе ценностей, очень удобной для жизни. Если ты страстно желал одного – сдаться и заползти в щель.И совсем неслучайным было то, что «ничего не поняли» именно эти, «дети Арбата». Они и сегодня морщатся, когда слышат о планах ядерной бомбардировки твоей страны, о гедонистической атаке на смыслы, об экстремизме, питаемом родниками ненависти к России. Они твердят в теледискуссиях, что это теория заговора. Таков их способ самозащиты.Последний раз «дети Арбата» выползли из щели в 90-е годы. Они вдруг заявили, что не все султаны одинаково плохи и, к примеру, Ельцин – это хороший султан. Это выглядело предательством идеалов. Ведь султан обязан быть «безумным» – любой. Иначе какие «белые крылья»? Но в этом была железная логика. «Дети Арбата» увидели исторический шанс. Ельцин в их глазах был тем, кто всё разрушит и обеспечит капитуляцию. Именно поэтому они поддержали его с такой страстью. Чего они ждали? Видимо, оккупации страны и обеспечения им лично сытой жизни за рубежом или особого статуса надсмотрщиков здесь.План провалился. Страна выжила. «Хороший султан» ушёл в область воспоминаний. Статус «детей Арбата» резко понизился, и они снова залезли в щель. Сегодня, озлобленные и оставшиеся с носом, они сидят там и угрюмо ворчат. Когда они слышат упрёки в свой адрес, то заявляют, что их использовали. Что они ни при чём и хотели как лучше.Сегодня они с ужасом осознали, что исторический шанс упущен. Причём окончательно. Эта власть страну не отдаст. Она её куда-то поволочёт и не сегодня завтра начнёт заниматься идеологией – побуждать, призывать и надоедать. Свою роль они сейчас видят в том, чтобы это пресечь. Они сидят в «толстых» журналах и интернет-изданиях в роли редакторов и колумнистов и следят за процессом – улавливают: не соединяется ли искусство с политикой? Не приходит ли к обществу понимание исторического процесса? Если они видят опасные для себя тенденции, то поднимают истерический вой: культурой нельзя управлять (как в своё время орали, что нельзя управлять экономикой). С телеэкрана они подбрасывают дровишек в остывающую антисоветскую топку, мешая обществу осознать своё прошлое. Они рисуют ужасы, умалчивая о достижениях, кричат о преступлениях режима, умалчивая о том, что этот суровый режим сохранил страну и народ.Есть вид критики прошлого, который предлагает телегламур. Тот вопит про лагеря и репрессии, но видно, что раздражают его аскеза и напряжение сил ради спасительного рывка. Гламур защищает своё право жрать в три горла и превращаться в свинью. «Дети Арбата» используют те же аргументы, но защищают другое. Своё право остаться в щели и не участвовать в новом вечном субботнике. Своё право на великий покой.Мы помним, кто первым заговорил о покое, кто начал молить о нём земную и небесную власть. Это Булгаков. Но у Булгакова есть железное оправдание. Его мотала история. Он катастрофически устал. Он был гоним и ощущал себя узником. Его терзали недуг, страх и отчаяние. У тех, кто жаждет покоя сегодня, оправдания нет.У арбатской интеллигенции вообще очень мало осталось. Уже давно нет у неё ни живого слова, ни правды. Есть только «белые крылья», которые несут её в смерть.

Валерий Рокотов